Российский музыкант  |  Трибуна молодого журналиста

Леонид Коган. По прошествии времени…

Авторы :

№ 9 (1320), декабрь 2014

К Леониду Борисовичу Когану в класс Московской консерватории я попал в 1967 году. И до его последних дней весь этот период жизни мы проходили вместе. Сначала я как студент, потом как аспирант, затем как педагог кафедры и его ассистент. Поэтому многие вещи в моей памяти отразились как бы с разных позиций. С позиций студента или педагога, с позиции участника конкурсов, к которым он меня готовил… Отсюда – много разных впечатлений и выводов.

С 1982 года Леонида Борисовича нет. Конец ХХ века отличался тем, что уходили великие мастера – целая плеяда скрипачей, которые занимали самые высокие позиции в мире музыки. Хейфец, Цимбалист, Ойстрах, Коган, Безродный, Менухин, Стерн… А если сейчас посмотреть на скрипичный мир в целом, то практически нет фигур того масштаба, что были тогда. Конечно, молодежи трудно. Это связано с разными причинами.

Хорошо, что сегодня много информации, которая поступает из Интернета. Но она портит вкус, меняет отношение к музыке даже самых талантливых молодых исполнителей, которые, возможно, могли бы занять эту нишу, но она так и не занята. Это одна из причин. Другая – исчезло серьезное отношение к нашему делу. Утрачено бережное отношение к тексту, к тому, что пишет автор. Появилось огромное количество каких-то фальшивых, плохих, никому не нужных записей. Что-нибудь шлягерное, что-нибудь полегче, что-нибудь поэффектнее… То, что себе не позволяли названные мастера – идти на поводу у публики.

Коган относился к классической музыке очень строго. Для него это было святое. Леонид Борисович был невероятно строг в прочтении текста и к студентам, и к самому себе. Не поддавался никаким внешним эффектам. Слава Богу, существуют видеозаписи: все слышно и видно – ничего внешнего. Сейчас отношение изменилось. Этот «крутеж», танцы под скрипку, Ванесса Мэй… Конечно, и в те времена были артисты, которые «работали на публику», переходили на исполнение мелкой формы, шлягеров, некоторые – очень талантливые. Но, несмотря на свой дар, они не достигли таких вершин, как великие мастера. Подпадая под влияние внешних эффектов и легкого зарабатывания денег, публичного признания, они теряли по дороге направление, которое выводило на высокие позиции. Сохранять их безумно трудно. Кстати, в одном из последних разговоров Леонид Борисович, упоминая каких-то исполнителей и коллективы, заметил: «Это – начало конца. Это умирание честного отношения к классической музыке».

В частности – аутентизм. Он ставил о нем вопрос, как ставил его и И. С. Безродный: их волновала эта сторона скрипичного исполнительства. И они «аутентичное исполнение» не восприняли. А учитывая, что Леонида Борисовича не стало в 82-м, а Игоря Семеновича – в 97-м, отношение к этой теме не менялось. Леонид Борисович говорил: «Кто придумал у скрипки аутентизм? Голландия и Англия. Назовите мне великих исполнителей этих стран на скрипке, которые бы создали школы. Их нет. Это не были страны, которые вели скрипку вперед, на новые высоты». Действительно, люди с плохой школой, с плохими данными приспособились. Слабые исполнители от нехватки мастерства называют это «возвратом к старому». Они выбрали другой путь и добились определенных результатов чисто экономически. Это – бизнес.

Конечно, среди аутентистов есть великолепные исполнители. Прежде всего, старинной музыки. Это нельзя не признавать. Но Леонид Борисович считал: «Зачем, имея “Мерседес“, пересаживаться на лошадь?! Зачем принижать инструментальные достижения?» И еще он говорил, и это тоже яркий пример: «Зачем играть только в низких позициях?» Есть куски в «Чаконе», в С-dur‘ной фуге, когда надо играть в самых высоких позициях – седьмой, восьмой… Не надо отказываться от завоеваний в звукоизвлечении! И вибрато не должно быть романтическим. Все-таки окрас звука – это достижение человечества! Этот вопрос его очень волновал…

Леонид Борисович отдыхал всегда в Одессе (а я – одессит, закончил школу Столярского). Санаторий, в котором он жил, находился за забором моего дома, и когда он в конце августа приезжал – это было 5–6 раз – я просто слышал, как он сам занимается. Это было очень интересно: он занимался открытыми струнами, упражнениями, легкими этюдами. Когда мы гуляли, я спрашивал: «Зачем Вам, Леонид Борисович, играя столько концертов, это нужно?» Он отвечал: «Надо каждый год становиться на капремонт (он был заядлым автомобилистом), надо чистить аппарат!» И от учеников требовал того же. Помню, в последние годы жизни у него был один мастер-класс в Ницце (мне рассказывали очевидцы), и к нему записалась масса народу. Он всех послушал и сказал: «Значит так: кто хочет – остается, две недели только гаммы». И многие остались.

Занимаясь, он больше любил объяснять. Хотя иногда брал скрипку в руки, играл замечательно. Любил хватать наши инструменты. И когда мы видели этот невероятный аппарат, как все извлекается, видели строгое отношение, это давало результат. Занимался он очень требовательно, даже жестко. На мой вопрос – почему? – отвечал: «Мне слабаки не нужны». Считал, что играющий на сцене должен быть сильной натурой. Как говорил Хейфец, выходящий на сцену должен чувствовать себя героем. Иначе не победить.

Сейчас студенты сами приходят и просят подготовить их к конкурсу. У нас предлагал только он, говоря: «Вы можете готовиться». Его первое требование – взять программу и посмотреть: если в репертуаре все есть, все обыграно, тогда можно начинать подготовку. Багаж не делается под конкурс, сначала создается репертуар. И еще одна позиция: если у вас в руках нет 5–6-ти концертов с оркестром, какой смысл получать премию? Надо быть готовым, что вам тут же предложат турне. Если симфонического репертуара нет – всё! Ваша карьера кончилась, не начавшись. Мы знаем такие случаи.
Сам он был безумно строг к себе. Помню концерт в Большом зале, когда я уже был его ассистентом, он страшно волновался, настойчиво попросил меня зайти к нему перед выступлением, и, когда я пришел, заявил: «Учтите, это мой последний концерт в Большом зале. Больше я в нем играть не буду. Всё. Идите». Концерт был замечательный, я пошел его поздравить, и он, улыбнувшись, сказал: «Ну, знаете, может быть, я еще раз попробую…»

Эмоциональные перегрузки у Леонида Борисовича были огромные. И огромное чувство ответственности. Напряжение до последних дней было просто безумным: выступления, преподавание, многочисленные общественные обязанности… Буквально за 2–3 дня до кончины он летел из Вены домой после выступлений в «Musikverein», где несколько раз сыграл концерт Бетховена. Рассказал мне: «Была такая пурга над Москвой, мы кружили и думали, что это конец, что не сядем. Был ужасный стресс». Он себя не щадил, иногда в порыве напряжения чувствовал себя на грани, в нем была тревога именно в связи с физической усталостью. И ушел из жизни внезапно – в поезде, по дороге на концерт в Ярославле. Никогда не жаловался на сердце, а оно внезапно остановилось. Все происходило на глазах у пассажира напротив: Леонид Борисович сел в поезд, положил скрипку наверх, взял книжку почитать, открыл ее и закрыл глаза. Когда книжка выпала из рук, он был уже мертв.

Леонид Коган прожил ровно 58 лет – возраст Паганини, его кумира. И в этом тоже какая-то судьба. Незадолго до того вышел замечательный фильм о Паганини, где Леонид Борисович в кадре исполняет его музыку. В облике обоих было что-то демоническое… Он не вдавался в подробности, но это была его идея, чтобы фильм не просто рассказал о жизни музыканта, но показал серьезность дела, которым тот занимался. Паганини действительно сделал революцию в музыке, и для Когана он был «богом». У него было два «бога»: Паганини и Хейфец.

Однажды кто-то из студентов сказал ему: «Леонид Борисович, Вы – гений». На это он отшутился: «Э-э-э, нет! Гений – это Пушкин, Хейфец… У гения должно быть 16 компонентов. У меня их – 15. Одного нет, но какого – я вам не скажу!..»

Профессор С. И. Кравченко

Душа кафедры

Авторы :

№ 8 (1310), ноябрь 2013

30 июля в возрасте 75 лет ушел из жизни народный артист России профессор Игорь Александрович Фролов. Игорь Александрович родился 10 января 1937 года в Москве в семье музыкантов: отец был педагогом, концертмейстером, а затем дирижером в Симфоническом оркестре Радио, мать работала аккомпаниатором в классе Д. Ф. Ойстраха. В Московской консерватории И. А. Фролов обучался у А. И. Ямпольского, а закончил образование (в том числе аспирантуру) по классу Д. Ф. Ойстраха (1965).

Игоря Александровича я знаю с конца 60-х годов: в то время я был студентом, а он – аспирантом, а затем молодым педагогом консерватории. Практически всю свою творческую жизнь он работал солистом Москонцерта, а в последние годы стал его художественным руководителем и имел там очень хороший оркестр – «Московская камерата», который существует и сейчас. Став деканом, я пригласил Игоря Александровича в консерваторию, где он преподавал до конца своих дней.

Это была очень яркая личность: замечательный скрипач, дирижер, композитор. Мы называли его «наш Крейслер»: его сочинения удивительно скрипичные, у него есть даже «Каприс памяти Крейслера». Дважды произведения И. А. Фролова отбирались на конкурс Чайковского как обязательные и звучали там с большим успехом. Так же блестяще он писал джазовые пьесы для фортепиано, прекрасно владея этим инструментом (что являлось во многом заслугой его матери).

После учебы у Д. Ф. Ойстраха Игорь Александрович стал ассистентом его кафедры. Поэтому его педагогические принципы – исключительно ойстраховского направления: он много работал над фразировкой, над музыкальными образами; в его классе играли не только много классики, но и современную музыку, включая его собственные сочинения. Можно сказать, что он был ярким представителем русской скрипичной исполнительской школы – школы Московской консерватории.

И. А. Фролов вел насыщенную концертную деятельность, имел очень богатый репертуар, как солист и дирижер выступал во многих странах мира. Его обожали не только в Европе (например, в Испании, где он, блестяще владея языком, бывал довольно часто), но и на Кубе, даже в Индии. Много гастролировал Игорь Александрович и в России. В свое время мы были с ним в культурно-просветительской поездке по разным городам БАМа – от Благовещенска до Тынды. В 1984/85 году БАМ закрывали и в честь этого был организован фестиваль под названием «Золотой костыль». Игорь Фролов всякий раз открывал эти концерты (я участвовал во втором отделении, а завершал программу Бюль-Бюль оглы со своим ансамблем). Он выступал с большим юмором, очень весело и имел невероятный успех, играя в основном свои произведения.

Игорь Александрович обладал огромным талантом и трудолюбием. Рассказывал, как однажды приехал на гастроли в Днепропетровск играть концерт Хачатуряна, а там за пультом – сам автор. Страшная ответственность! На репетиции Арам Ильич спросил: «Ну, Игорек, ты наверняка играешь мою каденцию?» Фролов играл каденцию Ойстраха, но, тем не менее, ответил: «Конечно-конечно, только сегодня не буду – завтра». После этого он прозанимался всю ночь, но каденцию Хачатуряна все-таки выучил.

Мы много выступали вместе, в том числе на мастер-классах. Одна из последних поездок была в Польшу, где Игорь Александрович был отмечен правительственными наградами и где его очень любили. Исполнялись его новые сочинения, в частности «Грустный вальс» для двух скрипок с камерным оркестром, посвященный известному польскому скрипачу, директору этих курсов профессору Лавриновичу. К сожалению, это очень грустное и красивое сочинение прозвучало только один раз (надеюсь, что оно будет исполнено и в Москве).

Игорь Александрович был очень светлый человек. Он безмерно любил жизнь, был необыкновенно остроумен. Невероятный весельчак, он вел себя изумительно по отношению к своим коллегам, был душой нашей кафедры. Мы обожали его, постоянно ходили друг к другу на концерты. Ученики до сих пор мне звонят, вспоминают его с большой благодарностью.

Конечно, все хотят почтить память этого прекрасного человека и талантливейшего музыканта исполнением его сочинений. Первый концерт, где будут выступать педагоги и его оркестр, состоится 17 января в Музее им. Глинки. Другой концерт был запланирован еще год назад, к юбилею Игоря Александровича, – у него очень много веселой, шутливой музыки, поэтому мы взяли дату 1 апреля. Он знал об этом концерте, даже советовал, что и как играть, хотел участвовать… Этот кафедральный вечер мы сделаем только из его произведений.

Профессор С. И. Кравченко